Соблюдая приличия, он говорил своей Ящерке, что поклонники приглашают его «на три бурячка», и с достоинством исчезал на цельную ночь.
Ящерка, похоже, и сама не терялась. Как-то сказала Ивану:
– Ты хоть целовался с кем-нибудь, Вороненок?
– Отвали, – буркнул Иван, а у самого в голове сделалась затируха.
После районного центра Усольска они переехали в ярмарочное село на берегу плотогонной реки. Пассия Артура осталась там, в двадцати километрах от их нового табора. Накануне представления Артур попросил:
– Есть дело личного свойства, Ванечка. Выполнишь мою просьбу?
– Конечно, – не задумываясь, ответил тот.
– Съезди на попутке в Усольск. Передай Татьяне Владимировне, что я не смогу к ней приехать, как обещал. Моя тигра стеречь меня стала…
В том ярмарочном селе был небольшой стекольный заводик. Свою продукцию в районный центр он отправлял обычно под вечер. Тогда путешествующий народ и ловил попутки…
Площадка у церкви, в которой обосновался заводской склад, была в тот вечер пуста. Две бабенки втолковали Ивану, что полуторки будут всего две и то не раньше, чем через час: шоферов разогнали по колхозам на уборку урожая.
Иван задержкой не расстроился. Вечер устоялся теплый, непыльный. От близкой реки тянуло свежестью. Он прогулялся до берега. И уже собрался возвратиться на шоссейку, как услышал голос Ящерки:
– Вороненок!
Она была в зеленом открытом сарафане. Приблизилась к нему чуть ли не вплотную.
– Будь рыцарем, погуляй с дамой!
– Н-не могу, – ответил с запинкой Иван. – В одно место надо.
– Неужели свидание, Вороненок?
– Н-нет, – опять запнулся он. – По делу.
– Полчаса твое дело подождет, – и пошла по берегу.
Хитрое Иваново дело могло, конечно, подождать и полчаса, и больше, пока машины подойдут и загрузятся. И он бездумно направился за ней.
Река в вечернем августовском солнце играла радужными блестками. По ней медленно полз караван плотов с еле заметным костерком на переднем. У берега то и дело вскидывалась рыбья мелочь.
– Ты не цыганских кровей? – спросила Ящерка.
– Нет.
– Значит, кто-то из женщин в твоем роду согрешил с цыганом. А мне вот Цыганенок достался.
У Ивана опять, как уже не раз бывало в ее присутствии, заекало в груди, в голову полезли грешные мысли. А Ящерка не останавливалась, хотя полчаса уже минули. Он шел за ней, как привязанный. Избы остались позади, и к берегу подступил редкий дубовый лесок с широкими полянами.
Ящерка резко остановилась на тропинке. Иван уткнулся в нее и замер.
– Пришли, – произнесла она шепотом и обхватила Иванову шею.
Не раздумывая больше, он сцапал ее своими клешнями. Она только и вымолвила: «Ах», больше ничего не смогла из-за Ивановых губ.
Возвратились они под полуночными звездами. У церкви она торопливо чмокнула его в щеку и убежала к Дому колхозника, где труппа ночлежничала. Иван остался, надеясь на дикий случай, который послал бы ему попутку.
Побрел по шоссейке в сторону Усольска. Ночь была светлой, месячной, с падучими звездами. Сразу за селом начались покосы. Иван увидел в светлом сумраке копешку сена, свернул к ней и устроил себе запашистую постель.
Если и мучила его перед Артуром совесть, то не за Ящерку. А за то, что не выполнил его просьбу, не передал тоскующей женщине его прощальный привет. Но успокаивал себя тем, что Артур утешается с местной Молошницей. Иначе, с какой бы стати его Ящерка барахталась с Иваном до глубокой ночи?..
При воспоминании о ней, он вздрагивал, въяве ощущая, как она ползает пальцами по всем его пуговицам и впивается ноготками в его спину. Забыв про Артура, он готов был снова нести Ящерку к дубкам, чтобы услышать ее стоны.
Дождавшись поздним утром обратную порожнюю машину, он, не голосуя, догнал ее, вцепился в борт, запрыгнул на ходу в кузов. Так же на ходу спрыгнул на подъезде к церкви. И встал истуканом, увидев поблизости Артура. Но встряхнул себя, выгоняя растерянность, и храбро пошел ему навстречу.
– Как боевое задание? – спросил улыбающийся шеф.
– Нормально, – соврал Иван.
– Она хоть покормила тебя?
– Покормила, – ответил. – Пшенной кашей с молоком.
– Фу, какая гадость! – сказал Артур. – А заведует мясопродуктами. Ты о поездке не распространяйся. Моя гидра очень даже просто может влезть в душу.
Ивану показалось, что шеф слишком внимательно поглядел на него. Потому поспешно заверил, что в душу к нему никто не влезет.
– Душа в теле, Ванечка. А оно подвержено слабостям.
Намек на тело тоже, показалось Ивану, был сделан неспроста. Он заторопился в цирковой балаган, чтобы скорее повидать Ящерку, выспросить, что и как… У входа босоногие мальчишки окружили усатого милиционера. Не обращая на них внимания, Иван хотел пройти вовнутрь. Но милиционер оставил ребятню, окликнул его с вопросительной интонацией;
– Сверябин?
– Сверяба, – ответил Иван, не успев удивиться такому интересу.
– Ты-то мне и нужон, – милиционер взял его под локоть и повел в сторону от балагана. – Важный вопрос к тебе есть: где был этой ночью?
– А какое вам дело?
– Повторяю: где ты был этой ночью?
– Что-нибудь случилось?
– Случилось. Только твое дело – ответное, а не вопросное.
Ночная нереальная жизнь продолжалась для Ивана. В ней могло произойти все, вплоть до вселенского суда, и чего уж было изумляться появлению на его пути усатого милиционера! Иван воспринял его, как необъяснимую, но обязательную странность. И уже дернулся было соврать, что ночевал в доме колхозника, но во время спохватился: если уж страж порядка заинтересовался им, то, наверняка, знает, что его кровать ночью пустовала. Он ответил первое, что взбрело на ум:
– Гулял.
– Где гулял?
– По берегу реки.
– И без свидетелей?
– А зачем мне свидетели для гулянья?
Милиционер облизал губы, дунул на кончик уса и сокрушенно вздохнул.
– Сопля ты, Сверябин!.. Говори, куда дел шелк и бархат!
Вот тут Иван и очнулся: сообразил, что его подозревают черт-те в чем.
– Какой шелк! – закричал. – Какой бархат!
– Тот, что в рулонах. Его вчера только завезли.
– Я понятия не имею, кто чего завез!
– Не кричи! Своровали материю нонешней ночью. Из всех циркачей не было на месте одного тебя.
– Но я на самом деле не видал никаких рулонов!
– Можа, и не видал. А посидеть придется, вдруг вспомнишь?..
Вечернее цирковое представление состоялось без Ивана. Он сидел взаперти в амбаре недалеко от брезентового балагана, слышал, как гомонливая толпа расходилась после зрелища. Злился, ждал утра, когда должно было, по его понятиям, что-то проясниться. Бодрствовавший предыдущую ночь, он крепко и без сновидений заснул на пустых мешках. Проснулся, когда его растолкал тот же милиционер.
По улице он вел его, ровно бы приятеля. На крыльце сельсовета сказал:
– Оно, конечно, надо блюсти мужицкую верность. Да не во вред себе. Шагай, дурной! Твой начальник пришел тебя выручать.
В обшарпанной комнате сельсовета сидел Артур. Увидев Ивана, ободряюще заулыбался, сказал:
– А видок терпимый. Вот что значит молодость, товарищ следователь!
– Участковый, – поправил милиционер.
– Для меня разницы нет: представитель власти.
– Рассказывай, конспирант! – приказал Ивану представитель власти.
– Что рассказывать-то? – отозвался Иван. – Не видел я тот шелк.
– Не надо, Ванечка, ничего утаивать, – вмешался Артур. – Я объяснил товарищу следователю, – он ровно бы намеренно опять оговорился, но милиционер пропустил на его оговорку мимо ушей, – признался, что ты уезжал по моей интимной просьбе.
Мысли Ивана заметались. Что сказать? Чем объяснить, что он не поехал в Усольск?.. Черт подкинул ему ту Ящерку с ноготками! И ведь ничего не объяснишь, ничем не оправдаешься.
– Ну, давай, конспирант, – поторопил его милиционер.
– Не был я у Татьяны Владимировны, – глухо ответил Иван.
– Как не был? – вскинулся Артур. – Где же ты был?
Милиционер дунул на ус, сонное выражение сползло с его лица.
Артур вскочил со стула, подкатился к Ивану.
– Ты соображаешь, что говоришь? На тебя вешают грабеж! Ты что, действительно, не ездил к Татьяне Владимировне?
Иван молчал.
– Тэк-с, – произнес милиционер. – Рано я алиби этой сопле определил.
– Ванечка, скажи, где ты был! – Артур теребил его за рукав.
Иван обежал взглядом по окнам, оглянулся на дверь. Милиционер обеспокоено встал, зашел Ивану за спину, отрезая путь к выходу. Иван тоскливо ощутил, что валится в преисподню, и никакого спасительного выступа, чтобы зацепиться, задержаться, приостановить падение. Перед глазами мелькнула Ящерка, висел на дубовой ветке ее зеленый сарафан. А лицом к лицу с Иваном стоял ее сезонный муж и требовал:
– Скажи, Ванечка, всю правду!
